— Испарился?
— Развеялся, — я поправила.
— Не суть.
— Ну так-то это разные вещи.
— Всё одно.
— Он рассыпался в труху, подул ветер и как золу, как пепел, он поднял в высь и унёс в небо.
Все слушали лицом, изображающим присутствие интеллекта, но когда я окончила все взбудораженно заржали, словно стадо кобыл.
Услада, будто невзначай, прошла мимо и шёпотом обмолвилась, что «Мы уходим» и кивнула в сторону Валда. Я бросила на него взгляд, тот показал украдкой четыре пальца. Я, ни чего не понимая, в поисках чего-то вразумительного посмотрела на Владу. Её допрашивал другой, какой-то не понятный парень в камуфляже. Она, уловив мой взгляд, показала средним пальцем левой руки в сторону какой-то бочки.
— Не отвлекаемся, — сурово проговорил юноша в военной форме.
Я вновь поймала на себе взгляд Услады. Она показывала три пальца.
— А это ваш брат? — подошёл мужчина в соломенной шляпе, словно со страниц какого-то популярного женского детектива.
— Брат. — я ответила довольно сухо, но слеза сама собою проступила и скатилась по щеке.
Услада показала два.
Она как бы «просто так» стала рядом с бочкой.
Древняя бочка. Ярко коричневого ржавого цвета. Примерно в такой же мой дед когда-то хранил керосин. Пользовался им четверть века, а то и больше. Красивые зелёные, с белой обводкой, буквы на бочке гласили: «рыбов». Сложно предполагать частью какого слова были эти буквы, но выглядело это стильно. Может это название какой-нибудь фабрики?
— Полина Николаевна!
Я обернулась. Перед моими глазами туда-сюда водил ладонью «следователь по особо особым, или около того, преступлениям», как его представил его «помощник по расследованиям особо значимой значимости».
— Вот я.
— Вы не в себе.
— Да.
— А с этими, — он обвёл руками всё окружение, и взглядом поперечислял Валда, Усладу и Владу, — вы не знакомы?
— Не знакомы.
Один.
Один большой палец показала Услада. Я смотрела на неё. Указательный палец «выстрелил» в направлении «рыбов».
— Как-же так получилось, что вы вместе здесь оказались?
— Можете по камерам наблюдения посмотреть — нас вместе свёл лишь случай.
Валд, словно пружина, из положения лёжа на спине нырнул за бочку.
Тут же за ним отправилась Услада, лёгким и элегантным движением, как бы откланявшись.
Владе пришлось немного сложнее. Ей пришлось приложить усилия, чтобы высвободиться из крепких рук какого-то следователя.
Буквально пара мгновений. И ни кого нет.
Парни с планшетами и пишущими предметами дёрнулись и оперативно подбежали к бочке.
— Ни чего. — Раздосадовано произнёс какой-то длинноволосый тип и опрокинул тару.
Ещё двое присоединились к поискам. Они внимательно, но явно нервно, переворачивали всё, что попадалось им под руку. Заглядывали куда только можно было заглянуть.
Мужчина, задававший мне глупые вопросы несколько раз подряд выругался и извинился передо мною за содеянное.
— Камеры мы обязательно изучим, конечно.
К нему подбежал ещё один молодой паренёк. На вид он вообще был ещё школьником. Наклонился у его уха, что-то прошептал и дал ему трубку.
— Слушаю? — вопросительно произнёс он в радиостанцию.— Конечно. Обязательно. Да это она. Вот она. Да. Есть. — из него исходил непонятный и несвязный поток односложных утверждений, который тем не менее всё более и более внушал в меня надежду на светлое будущее.
В конце концов он прекратил непонятный монолог и посмотрел молча мне в глаза.
— Савелий Георгиевич. — И потряс перед моим лицом трубкой.
— Адыкпедык?
— Он самый. — Паренёк явно услышал что-то неожиданное и приуныл. — Ну поехали.
Он встал отряхнулся. Ещё пару раз выругался. Ответил кому-то что-то типа: «А ну их...». Мне помог встать и лично повёл меня в машину.
У выхода из этого дворика на улицу, у самой арки, я невольно остановилась и оглянулась.
— А эти?
— Будем искать.
В машине он продолжал строить мне глазки и пару раз просил «по секрету» поведать, кто эти трое были и как и куда они могли подеваться.
А я искренне отвечала, что понятия не имею.
И это меня пугало.
Через пол часа мы уже были у входа в лифт. До начальника Георгиевича было тринадцать этажей. Лифт сломан. А меня окружало семь крепких парней в камуфляже. С красивыми глазами. Остальная часть их лиц была скрыта под маской.
Но один молодой человек выделялся,— он не был в маске, а на голове была дурацкая соломенная шляпа с широкими полями. Жиденькие рыжеватые усики очень нелепо шевелились, когда он что-либо говорил.
Прокашлялся, снял головной убор. Он оказался лысым. Это так не привычно. Его лысина сияла. И лишь на затылке был голубоватый пушок. Он словно веером обмахивал свою толстую шею шляпой и распоряжался:
— Ты, — на те двери, ты — на эти, вы — у входа, а ты и ты — с нами.
И мы пешком отправились по лестнице на верх.
Поднимались целую вечность.
Она томительно тянулась и неожиданно окончилась.
Этот усатый тип вёл меня, словно преступницу. Руки за спиной были сомкнуты наручниками. Не крепко, но неприятно. А его огромная рука держала меня сзади за одежду, словно котёнка за шкирку.
Двери с лестницы на этаж распахнулись и меня представили на всеобщее обозрение коллегам.
Кто-то охал, кто-то ахал, ни кто не обранил ни одного внятного слова, но общее впечатление было понятно.
Только Марина Александровна приветливо улыбнулась и сказала что-то вроде «приятно вас видеть».
— О, Полина, вот и ты, рад видеть. — Искренне радуясь моему появлению, широко улыбаясь, кинулся обниматься Савелий Георгиевич.
— Так, — грозно бросил он взгляд на рыжеусова — что это ещё за цирк?
Тот растерянно посмотрел на моего начальника.
— Быстренько давай освобождай бедолагу, ей и так явно досталось, чего это ты её в кандалы заточил?
— Савелий, ты бы видел, что там произошло,...
— Ты расказывать-то рассказывай, да не отвлекайся, давай снимай скорее оковы.
— Мистика там.
Как только меня освободили, начальник повелительно указал, что мне следует пока отдохнуть и попить чего-нибудь горячего, рассказал где взять вкусных конфет и протянул пушистый и нежный плед.
— Ступай пока к себе, я минут через пятнадцать подойду.
Только я повернулась, чтобы отправиться за своё рабочее место, он наклонился и прошептал на ухо: «И без выкрутасов, чтоб ни куда из этого кабинета даже не думала уходить»,
Он широко улыбнулся и попросил рыжеусого скорее уже продолжать свой мистический и захватывающий рассказ.
Я неторопливо и грузно ступала. Впервые за весь день я оказалась одна. Вокруг меня было множество людей. И не знакомые и знакомые. Кто-то был мне рад, кто-то был шокирован. А я погрузилась в свои мысли и, не обращая ни на кого внимания, замкнувшись внутри себя в одиночество, тихо мерно шагала в неизбежную неизвестность.
Брат был вчера на могиле отца. А сегодня его не стало. Не стало так нелепо.
У него там какие-то дети. Какая-то ни кому не известная жена. «Кажется ближе тебя у меня ни когда ни кого не было».
Скупая мужская слеза соскользнула по моей щеке. Хотелось дико во весь голос реветь, но не было сил. Лишь истошное «Хны-хны» где-то в глубине души таилось, но даже оно не смогло покинуть меня.
У меня вообще не было толком близких людей. И брат уже давно был мне чужим человеком. Ну может не прям уж чужим, но точно не близким. Но тогда это ни чего не значило. Я встретилась со смертью лицом-к-лицу. Но не было страха. Было обидно, больно, противно. Смесь самых низких, самых примитивных, самых сильных чувств.
Мне было не до всего этого. Хотелось поскорее удрать. Очень паршиво. Я не знала, о чём все хотели узнать, что они думали, что им было известно. Я была раздавлена, подавлена, угнетена.
У меня на руках погиб брат. Новоиспечённые знакомые, как сквозь землю провалились. Сначала набивались в друзья, а потом кинули, предали, скрылись.
Состояние подавленности, потерянности, пустоты. В таком виде я не была уже очень давно. Но когда была, предпочитала в такие минуты одиночество, горький шоколад, тихую, лёгкую, умиротворяющую музыку и немного крепкого алкоголя.
Но тогда было всё несколько иначе. В тот момент, вместо одиночества, хотелось уткнуться носом в Настенкино плечо, обняться с нею и долго и громко рыдать.
Довольно скоро я скрылась за стеллажом с никому не нужными древними бумажными книгами, который уже давно выполнял функцию исключительно перегородки, символически разделяющей кабинет на две условные части: тихие, спокойные, опытные, предпенсионные сотрудники отгородились от более молодых, активных, легкомысленных и шумных.
Я быстренько достала телефон и отправила начальнику сообщение: «до завтра обещаю». И нетерпеливо начала выглядывать через книги в ожидании его реакции. Это было очень волнительно. Минуты тянулись вечность. Он активно жестикулировал, и тыча указательным пальцем в каждого присутствующего поочерёдно, что-то активно, явно импульсивно, но тихо и выразительно рассказывал. Резко прервался на мгновение достал телефон мгновенно пару раз жмакнул в него и продолжил отчитывать правоохранителей. Мой телефон активно провибрировал пару раз и я прочла: «да».
Вышла из своего укрытия и направилась к выходу. Заметила, как начальник пристально смотрит на меня и повелительно кивает в сторону эвакуационного выхода на лестницу. Всё понятно. Видимо кто-то где-то поджидает меня и спокойно уйти мне не светит.
Я навалилась всем весом на дверь. Будто её последний раз проверяли пару дюжин лет тому назад. Она еле-еле со скрипом приотворилась. Я протиснулась. И даже не попыталась её закрыть. Тусклый рыжеватый свет редких и таких одиноких ламп еле освещал душное помещение. Свет дрожал и нагнетал тревогу. Я медленно, осторожно и печально начала свой путь вниз.
Давно забытое чувство теребило сердце.
И вот, уже почти в самом низу. Я даже уже слышу, как там, за тяжёлой пожарной дверью происходит некая суета. Кто-то куда-то торопится, кто-то кому-то перечит.
Остались считаные единицы ступеней.
«Пять».
И я засомневалась, что хочу ехать к Насте. Начали приходить в голову мысли, что это не культурно, что это дурной тон. Что нельзя так просто исчезнуть из жизний человека, а затем вломиться так внезапно к ней домой. А может вовсе нет её дома? Она хотела уехать. В столицу.
«Четыре».
Ну нет. Мы же лучшие подружки. В последние несколько месяцев так вообще— «не разлей вода». А я так пропала. Надо обязательно объясниться. А кто меня утешит, коли не она?
«Три».
Кого я обманываю. Может я ей обуза? Может из-за меня она не может уехать? Или напротив. Может ей всё-равно на меня? И она уехала уже?
«Два».
Метания слишком встревожили меня. Я разрывалась. Я боялась и мысли, что она уехала. Я хотела скорее к ней. Нечего терять.
«Один».
«Нечего терять». Я подумала. И вслух произнесла эту фразу. Это словно магия. Я будто колдовала. «Нечего терять». Эта идея о том, что «нечего терять», вдруг застряла в моей голове. Она так сильно приковала к себе моё внимание, что отвлекла от всего на свете.
Я только протянула руку к двери, она встрепенулась, дрогнула. Заскрипела. Проявился просвет размером с ладонь. Я отшатнулась. Замешкалась.
Параллакс.
Я поворачиваю голову влево. А картинка перед глазами крокручивается с запозданием. Я поворачиваю голову вправо. И лишь через мгновение происходит смена картинки.
Освещение сменилось с оранжеватого на более тёмнокофейный.
Лёгкое головокружение.
Сначала проявился звон, а затем он сменился глухим гулом.
«Нуже», «Ну!», «Ещё немного» ... Голоса словно сразу отовсюду проникали в моё сознание.
Перед глазами зарябило. Помехи нарастали и вот, через некоторое время мне был виден лишь комфортный шум.
А ещё спустя мгновение, рябь шума начала преображаться... и вот... нет приоткрытой двери, нет ступеней пожарной лестницы, нет назойливо мерцающей лампочки.
Ещё совсем немного... и вот я вижу Усладу, вижу Владу.
Картинка так и не стала чёткой. Она всё такая-же вся в оттенках кофе. Даже пахнет словно кофе. И зашумленная.
— Поленька? — Неуверенно проборматала с опаской Услада.
— Видишь нас? — Спросила Влада.
Я, будучи в полной уверенности, что это лишь иллюзия, махнула рукой, будто отгоняя, развеивая дым, и была поражена, что моя рука не прошла скозь Владу.
— Вижу, слышу, ощущаю.
Услада запрыгала и расплылась в улыбке. Влада накинулась с объятиями.
— Ты прости нас, но вообще-то ты это всё почти сама, мы лишь немного помогли.
— К Насте сейчас идти не надо, — перебила Влада, — во-первых, её нет дома; а во-вторых, у неё дома устроена на тебя засада; ну а в-третьих,...
— Мы обязательно поможем, и вы увидитесь...
— Но не сегодня...
— Да, но не сегодня.
Они что-то ещё продолжали на перебой говорить-говорить...
Я накрыла ладонями лицо, расслабилась, отпустила, и рыдала так долго, как только это было возможно.
Плач — это не значит, что ты слабая. Это значит, что ты была сильной слишком долго.