Прихожу в себя. Голова болит. Раскалывается. Толком ни чего не видно, и какие-то звуки проникают в голову и звенят там, словно колокольчик. Ни чего не понятно. И видно так ужасно, всё словно в тумане. Будто я вынула линзы. Но не помню этого.
Играет тихая музыка приятная музыка. Миша Мищенко, кажется. Я напряглась, волевым усилием напрягла глаза. Изображение стало немного чётче. Я посмотрела по сторонам. Попыталась встать, но ни как. Я не могла ни как пошевелиться. Хотелось привстать, сесть оперевшись на локоть. Но не получалось даже слегка пошевелить рукой. Я даже выругаться не смогла,— губы не слушались вообще. Получалось шевелить головой из стороны в сторону, но совсем символически, а от подушки её оторвать не выходило.
Присмотревшись немного, я заметила на противоположной стене большой чей-то портрет, плохо видно, но немного похоже на Антона Батагова, лысый такой в круглых синеватых очках. Я подумала об этом и испугалась— откуда такие мысли, кто это, твоюмать, такой этот Антон, как мне на ум пришла эта фамилия?
Одна музыка сменяется другой, я лежу слово в кандалах. Появился какой-то ещё шум. Такое ощущение, будто кто-то суетится где-то там, позади меня, куда посмотреть мне не удаётся. Подкрадывается страх.
Словно кто-то моет посуду. Из крана потекла вода, резко и сразу сильным напором. Возник ритмичный звук, как моют металлической губкой сковороду, такой лёгкий скрежет циклический. Еле слышные шаги прошли позади меня справа налево, потом обратно.
Я набралась что есть силы и выкрикнула во весь голос: «Кто это там?».
Но услышала, что не услышала себя. Крик вышел из груди, но остался на кончике языка внутри меня. Страх сковал меня ещё сильнее. Сердце не стало колотиться сильнее, но ему очень этого хотелось. Но не могло.
Ко мне что-то подошло. Пока оно приближалось неспешно, я наверное поседела. Вот я такая тут беспомощная, как грязь, а там где-то жизнь. Сейчас по сравнению со мною, даже любая букашка— само воплощение всемогущества. Шаги остановились вплотную ко мне. Я ни кого не видела, но оно отбрасывало на меня тень. Я увидела руку,— она резко возникла над моим лицом и накрыла глаза. Ни какого прикосновения не ощущалось, но стало темно, и я понимала, что рука закрывала глаза.
Я тогда думала, лишь о том, как бы не сойти с ума. И эта мысль как-то на второй план отодвинула тревогу, страх и ощущение беспомощности.
Еле слышно, но всё-же я понимала речь. Эти «они» начали говорить. Какие-то женские голоса.
— Нет, ты слышала, она решила «вычеркнуть события из своей жизни»! Как это эгоистично! Не находишь?
— Хуже, что она чуть не вычеркнула из жизни саму себя,— кто-то ей ответил.
— Вычеркнуть себя из жизни, это тоже не менее эгоистично.
— Но ты же знаешь, что она не такая.
— Я знаю только то, что вы мне говорили.
— А твой опыт? Я всегда говорила, что на слово ни кому верить нельзя, это не практично и противоречит здравому смыслу — какой-то будто бы знакомый голос зазвучал, словно изнутри меня.
Голоса звучали всё тише и тише, как бы удаляясь. А я всё расслаблялась-расслаблялась.
Не знаю как долго я спала. Проснулась. Яркий солнечный луч через окно бил прямо в глаз. Я чувствовала как сильно нагрелась щека, кто знает, может ещё немного и она вспыхнула бы жарким пламенем. В комнате было совсем не свежо, напротив— крайне душно, прело, всё было пропитано старым дрянным куревом. Тело ломит, в голове немного шумит.
На полу недалеко от меня лежит тело, отдалённо напоминающее Константина. Обстановка малознакомая, но есть ощущение, что я это уже где-то видела когда-то. Что-то упёрлось мне в спину, я слегка пододвинулась, повернулась— легла на другой бок. Настёна тихо-нежно посапывает. Точно, мы у Насти дома. Хм. А тем временем доносилась музыка из кухни, становилась постепенно всё громче и громче. Классика какая-то. Когда её уже нельзя было назвать тихой, а может она даже была громкая, Настёна буркнула «Хватит, Алиса», а спустя ещё несколько секунд она довольно агрессивно прикрикнула «Алиса, выключи музыку». Стало совсем тихо. А моя подруга открыла глаза, проморгалась и сказав «О, Поле, доброе утро. Уже проснулась?», обняла меня и вновь провалилась в сон.
А я принялась вспоминать. Мы же не собирались сюда. Костя давно рассорился с Настей, да и вообще я собиралась развеяться, повеселиться, забыться. А с Настей это просто невозможно,— она постоянно тупит, шуток не понимает, шутит сама так, что тебе либо обидно, либо противно, либо, в лучшем случае, просто не понятно.
Я ещё немного поёрзала, улеглась поудобнее под тяжестью Настиной руки, перевернулась обратно на левый бок, дабы не надышаться её перегаром. Окинула взором комнату. Прикольненько так. Модно. Стильно. Заметила что на противоположной стене под огромной фотографией, чуть-ли не в пол высоты стены, какого-то лысого мужика стоит телевизор и начала что-то улавливать в своей памяти.
Помню, сидим мы с Костей у меня в кухне. Слушаем музыку, играем в карты, пьём текилу. Там осталось уже совсем на донышке. Костя в очередной раз проигрался. И говорит:
— Слушай, Поле. Музыка твоя, так сказать, на любителя, но это ты и сама знаешь, а у меня тут с собой фильм есть интересный говорят, но я сам не смотрел ещё.
— И чё?
— Чё-чё, посмотрим давай.
— Ага.
— Телек в спальне?
— Телек в магазине— я ответила и рассмеялась, но это было не веселье, а просто пьяный неконтролируемый смех.
— Погоди, тыж я помню, собиралась купить. Звонила ещё мне, просила, чтоб я порекомендовал тебе— слово «порекомендовал» он выговорил с третьего раза и по слогам, я засмеялась в голос.
— Ну да, ты сам издевался надо мной всё время, что я как леший, что я ведьма, «и даже телевизора нет», вот я и поддалась на провокации.
— Как так поддалась, если у тебя его нет.
— Да, но я собралась его покупать. Позвонила тебе, чтоб ты мне выбрать помог. А ты ответил, что «что эти зомбоящики— прошлый век, что нормальные продвинутые люди давно телевизоры не смотрят».
— И не купила?
— И не купила.
— И компьютер не купила?
— Не купила.
— Как ты живёшь?
— Утром ухожу на работу, вечером прихожу и ложусь спать. Что мне твои телевизоры и компьютеры?
Костя разлил остатки текилы, взял последний кусочек лайма. Посмотрел на него пристально, резко залпом выпил, облизал лайм и протянул его мне. Я выпила, съела. И вопросительно на него посмотрела, как бы интересуясь, «кто идёт в магазин?».
— А новости как узнаёшь?
— А что там такого ценного?
— Ну вот месяц назад, например в столице образовался провал невероятных размеров…
— Ага, триста тридцать метров в поперечнике и чуть больше километра глубиной, но это пока не точно— я его перебила.
— Откуда ты знаешь?— Константин недоумевал.
— Я читаю журнал,— взяла его с подоконника и помахала им у него перед лицом,— и почти каждый день газеты— знаешь вот на остановках обычно раздают.
— Ладно, но там пишут только то, что хотят нам сказать.
— А в интернетах твоих пишут ещё и то, что никто не хочет писать? Ты же понимаешь, что это бред? Сайты они блокируют, приложения удаляют, ты вон сам недавно мне жаловался, что что-то там у тебя не работает, но читать можно всё что угодно, да?
— Не да, ты права.
Образовалась небольшая пауза. Мы синхронно встали и начали одеваться. С взаимного молчаливого согласия мы решили, что надо ещё немного выпить, а то разговор не клеится.
— Или ну вот допустим я что-то почитаю, новости какие-то, вот допустим курс валюты узнаю, или что в какой-нибудь стране президента нового выбрали, или там монарх новый где-нибудь, лесные пожары опять горят, а пожарные их вновь тушат, и вот это вот всё. И что? Вот мне от этого ни холодно ни жарко. Я живу в своём небольшом мирке, и всё необходимое о нём я знаю и без ваших этих вот интернетов и телевизоров. Я даже не знаю зачем я газеты по утрам читаю, наверное просто книжки увлекательной никак не подберу, интересное уже всё перечитала.
— Ладно, не куксись, ну что ты. Проехали. С новостями, допустим, я внял. Ну а кино посмотреть, или познавательные передачи, какой-нибудь научпоп?
— Кино я иногда смотрю в кино, «научпок»— пока мне довольно информации и из журнала, а ещё у меня на работе столько этого «научпока»— на всю жизнь хватит, я может от него отдохнуть хочу.
— Я настаиваю на кино.
— Ну не на чем у меня твоё кино посмотреть, можно попробовать сходить к Насте, но уже заполночь, а завтра понедельник— маловероятно, что она согласится.
— Мда, а ещё мы уже пьяные, а она трезвая.
— Это наоборот хорошо, она когда трезвая— не такая агрессивная.
— А когда пьяная, не так сильно тупит и может даже с моих шуток посмеяться.
Помню, пришли к Настёне. Не с пустыми руками. Не помню что взяли, но помню, что много. Смотрели какое-то паршивое кино, ели жареные пельмени, пили, играли в карты. Потом, видимо когда уже и Насте стало хорошо, она сказала, что так просто играть не интересно, «давайте на раздевание». Костя что-то сказал, что «ну что за детский сад, ну мы же тут уже все взрослые солидные люди», но Настин аргумент «А по шее?», сопровождающийся обычно подзатыльником, крайне убедителен.
Судя по тому, что я в юбке, и в рубашке,— я не проиглась. Я выползла из-под тяжёлой руки Анастасии Сергеевны, встала. Скинула с Кости плед— он в трусах и в майке-алкоголичке, как такое назвал мой отец,— «костюм рабоче-крестьянского спортсмена». Я пнула легонько Костину ногу, зачем-то сказала «Пьянь», и отправилась смотреть, как часто выигрывала Настя. Стащила одеяло, в которое она старательно укуталась и не хотела отпускать. Было страшно, но по всей видимости они оба сильно пьянее меня, у меня была уверенность, что Настя, даже при большом желании вообще не сможет встать. Мда. Настя проигралась в пух и прах. Вероятно даже в минус ушла. Я вернула ей одеяло.
Я изрядно голодна, так что собралась похозяйничать в кухне. Но этому не суждено было случиться. Очнулся Костя и сказал:
— Что ты так рано? На работу что-ли? Ты же собиралась болеть.
Я не многословно матернулась. Несколько раз. Это я умею. Раз сто, наверное. Ну может немного больше. И через считанные минуты уже бегом бежала на работу. Не смотря на то, что место моей работы совсем недалеко от Настиного дома, я всё же опоздала. Но это скорее от того, что день рабочий начинается в десять утра, а я только ближе к полудню видимо проснулась.
Я не люблю злоупотреблять расположением людей. Но в этот раз не было шансов, простить мне субботний прогул и такое сегодняшнее опоздание просто за мои красивые глаза ни кто не согласился. Но Савелий Георгиевич всё-же ходатайствовал за меня перед высокими начальниками, «но это только один раз» и лишь ввиду того, что я «чрезвычайно незаменимый» сотрудник. Очень лестно такое слышать от человека, который постоянно утверждает, что «незаменимых людей не бывает».